Станислав Литвинов
Я читал кучу книжек про Новгород. В некоторых из них упоминается «дорожка», нечто вроде городской легенды. Фольклор. Если на нее зайдешь, то якобы увидишь град Китеж, найдешь Ильмень-царевну или откопаешь клад Рюрика.

Дорожка

2020-05-07 14:10:00

Отец Александр сидел на чёрном от времени и влаги крылечке и созерцал. Закатные небеса были цветов невероятных — багровое и золото на тёмной лазури.

Он ничуть не походил на “батюшку”, а уж тем более на образ, тиражируемый в соцсетях и отдельных СМИ — розовощёкого, дородного, с благообразной окладистой бородой и непременным “мерседесом” в кирпичном гараже. Вовсе наоборот, отец Александр был худощав и почти щупловат, сутул, бородка росла клочьями, а “благородная седина” перемежалась прядями тёмно-металлического и почему-то желтоватого цвета. Вместо серебристого “мерса” владел затрёпанной “Ладой-калиной”.

В свои пятьдесят пять выглядел отец Александр лет на десять старше и обладал семейством в составе матушки Елены (вот она-то как раз выглядела образцовой женой приходского священника!) и двух великовозрастных сыновей — младший Вовка работал на “скорой помощи” фельдшером, старший же Миша давно уехал в Питер и поступил в Военно-Медицинскую.

— Знаю, грех, — вздохнул Александр Николаич, чуть украдкой затушив беломорину о доску входа. Выкинул бычок в стоящее поодаль ржавое ведро. — Но с армии отучиться не могу. Ты не подумай, при прихожанах ни-ни, нехорошо...

— А почему грех? — спросил я, усаживаясь рядом. Тоже хотелось посмотреть на сказочный закат над Волховом.

— Потому, что вредная и ненужная бессмыслица, — пожал плечами отец Александр. — Бог создавал мир осмысленно: “И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма...” Но ты же не веришь?

— Я не говорил, что совсем не верю. Что-то там наверняка есть.

Я непроизвольно взглянул на небо, вспыхнувшее совсем уж невероятным спектром красок: оранжевый, тёмно-синий, серебристый, алый...

— “Что-то...” — вздохнул батюшка. — Впрочем, однажды собственным умом дойдёшь.

Замолчали. В кустах шебуршился Трофим — кот Александра Николаича, крутобокий и усатый, серый в полоску сибиряк. Иногда выглядывал из-за веток и взирал на нас светло-яшмовыми глазами. Потом снова исчезал.

Было тоскливо. Я уже месяц сидел на карантине с престарелым дедом. В приходской церкви отца Александра служб для прихожан не проводилось. Правда, он ходил в храм каждодневно: облачался, ставил на подоконник смартфон, направленный камерой к алтарю, включал трансляцию “В Контакте” и служил литургию. Шутил потом, что пресловутая “информационная цивилизация” послужила для прославления Слова Божия куда больше, чем все печатные брошюры вместе взятые — щёлкнул мышкой, и внимай проповеди. Интернет в нашем богоспасаемом отечестве копеечный, быстрый и доступный каждому в любое время, не взирая на любые чрезвычайные обстоятельства.

Двор у нас общий, по восточному “Торговому” берегу реки Волхов, неподалёку от устья Тарасовецкого ручья и Славенской рощи. Самая окраина Новгорода Великого.

Бревенчатый дом моего деда чудом уцелел во время войны, — и то потому, что при оккупации в нём жили немецкие офицеры, а когда в январе 1944 вернулись наши, в избе квартировал сам генерал-полковник Говоров, командующий фронтом. А вот одноэтажное кирпичное здание, которое занимал отец Александр с семьёй, было уже послевоенной постройки, конца сороковых годов.

Назначение на приход батюшка получил лет пять назад. До начала истории с коронавирусом я с ним общался нечасто, но теперь встречаемся ежедневно: всё-таки соседи. Иногда беседуем о высоких материях — как сейчас.

Дед мой, Иван Ильич, в свои девяносто два ещё крепок, может сходить за водой к колонке и дров наколоть. Однако едва в конце марта нынешнего года всех рассадили по домам, отец с матерью командировали меня из Чудово надзирать за дедом. Нечего на карантине штаны без толку протирать: жить у старика, следить, чтобы он ни шагу из дома, покупать продукты и готовить как умеешь. Заодно обучишься пользоваться русской печкой.

Обучился я довольно быстро, с учётом, что у деда были и горшки, и ухваты — как в кино. Новгородские томлёные серые щи я (при дедовом активном руководстве) умудрился сделать как надо с первого раза.

Сижу я тут уже больше месяца — с начала апреля нынешнего 2020 года. Дед, как человек советской закалки, узнав, что дан приказ жилища не покидать, пожал плечами, смирился, заявил, что “наверху виднее”, освоил онлайн-кинотеатры на моём ноутбуке и теперь вовсю смотрит фильмы чёрно-белой эпохи да занимается делами по дому и по двору — наличник поправить да в сарае порядок навести.

Я раззнакомился с семьёй отца Александра — скучно же. Как я и говорил, супруга батюшки Елена Аркадьевна полностью соответствовала стереотипу: женщина чуть полноватая, гостеприимства и доброты исключительной, за пирожки с капустой ей надо прижизненный памятник ставить. Вовка-фельдшер, младший сын, двадцати одного года, белобрысый с вихрами, будто у положительных киногероев сталинских фильмов, оказался общителен, пускай и было видно, что родительским домом слегка тяготится — всё-таки надо соответствовать, чадо приходского священника.

Последние дни Вовка в основном на работе — берёт дополнительные смены. Мол, время необычное, надо набираться опыта.

Самый обычный двор. Самые обычные дома. Самые обычные соседи. В конце концов приходской священник — это такая же профессия, как слесарь или библиотекарь. По моему скромному мнению.

Начало темнеть, ближе к девяти. Мы сидели на крыльце и молча любовались. Поднялся месяц, правее от него сияла Венера — огромная, яркая, будто сверхновая звезда.

Хлопнула калитка: Вовка явился, у него смена была с девяти утра до девяти вечера.

— Что? — настороженно спросил отец Александр без всякого приветствия.

— Сегодня туда-сюда тихо, — сказал подошедший к нам Вовка. Сбросил на крыльцо “городской” рюкзачок с вещами. Взъерошил пятернёй соломенные кудри на лбу. — Вполне справляемся, ничего страшного. В Маловишерском и Чудовском районах зараза расползается, в городе пока тихо...

— Это хорошо, что тихо.

Последние недели Вовка, пусть и скупо, но рассказывал о происходящем. Так сказать, взгляд изнутри. Карантин одобрял — сперва все боялись взрывного роста заболеваемости и коллапса “по итальянскому типу”, но по счастью успели вовремя: народ сидит по домам, пути распространения заразы радикально сокращены, стационары полностью готовы. Кто уехал за город, в деревню, без помощи в случае чего тоже не останутся: пускай нагрузки на системы связи выросли в разы, интернет с телефонией исправно работают даже в крошечных деревнях на пять дворов.

— Бать, я поем и спать пойду? Завтра опять рано подниматься.

— Ступай, ступай, — кивнул отец Александр. Повернулся ко мне и спросил внезапно. — Женя, а ты никогда от деда не слышал слово “дорожка”? Относящееся к какому-то определённому месту? Мол, вот там находится эта самая “дорожка”?

— Нет, — я пожал плечами. — Вообще никаких ассоциаций. Но причём тут какая-то “дорожка”? Что вы имеете в виду?

— Ничего такого, — сказал отец Александр. Мне показалось, что батюшка неискренен: такие люди, как он, врать не умеют. Встал, отряхнул брюки, — дома он носил мирское, а не подрясник, — ещё раз недовольно посмотрел на ведро с окурком беломорины и попрощался: — Спокойной ночи, Женя. Но если вдруг Иван Ильич однажды упомянет “дорожку” — скажи, пожалуйста, мне, хорошо?

* * *

Исходно я не придал никакого значения этому разговору, но о “дорожке” я неожиданно услышал от деда 9 мая 2020 года.

Мы смотрели интернет-трансляцию воздушного парада над Москвой — ну раз существует опасность заболеть всем, включая военных, значит лучше переждать и устроить парад самолётов. Пускай. Иван Ильич это понимал без малейших возражений, благо срочную и сверхсрочную служил еще при Сталине и, усмехаясь, говаривал, будто в фильме “Иван Бровкин” сняли его самого, только артист другой.

— Глядишь, 24 июня отпразднуем, — проворчал дед, наблюдая как над Кремлем проносятся Ту-160. — Никогда, ни разу не было, чтоб парад 1945 года повторили! Именно в тот самый день.

— Хорошая мысль, — согласился я. — Дедуль, а ты не жалеешь, что в войне не участвовал? Тебе же восемнадцать случилось в сорок шестом году.

— Упаси тебя Господь от войны, — сплюнул дед. — Нашёл, о чём жалеть. Видывал я такое на дорожке, не раз — никому не пожелаешь...

И тут Иван Ильич вдруг осёкся, будто сболтнул лишнего. Уставился в экран ноутбука с прямой передачей в ютубе.

Я, озадачившись, по окончанию воздушного парада оставил деда в покое и вышел на двор — удобства у нас деревенские. Дальше за домом матушка Елена вешала на растянутые шнурки постиранное белье. Весна зеленела вовсю — кот Трофим валялся на травке подставив брюхо солнцу, распускались почки на яблонях. Густо жужжал шмель.

— Привет, — очень тихо сказал как из-под земли появившийся Вовка, едва я вышел и потопал к рукомойнику, прибитому к стене дедова дома. — Есть разговор. Отойдём, не хочу, чтобы мать нас видела...

У Вовки выдалось двое суток отдыха. В Новгороде обстановка с вирусной пакостью более или менее спокойная, всё-таки не Москва и не Питер, потому на “скорой” никакой особой чрезвычайщины. Да что за секреты?

— …“Дорожка”, это такой местный мем, распространённый у старожилов, — втолковывал мне сын отца Александра, едва мы вышли на бережок Тарасовецкого ручья за домами. — Батя уже четвёртый год интересуется, что это и откуда возникло. Знаю, он и тебя спрашивал, и Ивана Ильича тоже — только дед твой мигом дал от ворот поворот. Мол, знать не знаю.

— Есть такое, — признался я. — Первый раз услышал от твоего отца, второй раз от деда сегодня. Ничего не понимаю. Ты-то почему этой темой заинтересовался?

— Послушай! — Вовка был явно в некоем экстазе, когда человек столкнулся с невероятным секретом и желает им непременно поделиться. — Я читал кучу книжек про Новгород. В некоторых из них упоминается “дорожка”, нечто вроде городской легенды. Фольклор. Если на неё зайдёшь, то якобы увидишь град Китеж, найдёшь Ильмень-царевну или откопаешь клад Рюрика. Я видел вчера человека с “дорожки”. Из 2352 года.

— Что-что? — я поперхнулся. — Ты в уме?

— Да нет же, послушай, — горячо зашептал Вовка. Сумасшедшим он ни разу не выглядел, скорее невероятно заинтригованным, — Я работаю на фельдшерской скорой, один, без врача, только с водителем. Вчера к ночи был вызов — человек в частной квартире, лет за шестьдесят, тяжелая стенокардия. Снял кардиограмму, подтвердилось... Дальнейший протокол обязателен: надо везти в областную — там сейчас, слава Богу, тяжёлых совсем мало, плановые госпитализации временно отложили, пока ситуация с короной не стабилизируется. Мест в больницах с избытком хватает! Я инструкцию нарушил.

— Но почему?!

— Дорожка.

То, что далее рассказал Вовка, звучало почти что горячечным бредом, хотя я знал его как парня более чем вменяемого, спокойного и благоразумного: семейное воспитание и медицинское образование всё-таки способствуют чистоте разума.

Где-то в Новгороде, на Торговой стороне есть... Нечто. Точка, связывающая финал и начало, конечность и бесконечность, былое и небылое. Некая автобусная остановка Вселенной, связывающая разные планы бытия. Таких точек по всей планете многие тысячи, но не все действуют и не все находятся в обитаемых местах.

— Не говори ерунды! Как можно в такую глупость поверить!

Оказывается, было можно.

— Соображал он уже не очень, — упрямо втолковывал Вовка, — однако как-то ухитрился почти сразу взять меня под контроль: похоже на телепатию. Сопротивляться я не мог. Понимаю, что поступаю против своей воли, но ничего не могу поделать. Он и “скорую”-то вызвал только потому, что срочно требовался транспорт.

— Почему не такси? — озадачился я.

— Исключено, по лестнице бы не спустился, одышка убьет. А у нас носилки. Понимаешь?

Никогда не подвергай сомнению чудеса, если они происходят, как говаривал Рэй Бредбери. Новгород, как и все города с тысячелетней историей, знаменит бесчисленными легендами, от вполне позитивных до неимоверно мрачных. Если о гусляре Садко и Рыбе Золотые перья знают все и каждый, то про застывшую голубку с купола Софийского собора или тень полковника Ковалевского в Кречевицах слышали только местные. Я сразу предположил, что “дорожка” проходит по линии сугубо локальных околомистических явлений — случается, что некий миф возникает и живёт в пределах одного квартала или даже одной улицы.

Так или иначе Вовкин рассказ звучал странно до крайности. Ни в телепатию, ни тем более во внешний контроль над человеческим разумом я не верю, однако какой смысл врать и выдумывать? Выходило, что странный человек буквально заставил Вовку позвать на помощь соседей по лестничной клетке, которые помогли дотащить носилки с четвёртого этажа вниз, а затем отвезти к Старому валу, что у Фёдоровского ручья: совсем недалеко от нашего двора, не больше полукилометра пешего хода.

Попутно незнакомец, не произнося ни слова, вложил Вовке в голову некий “пакет” знаний: откуда он взялся и куда его следует немедленно отвезти, поскольку “здесь” ему помочь в принципе не могут ни в какой больнице, пусть даже с самым лучшим оснащением. Между людьми “здесь” и людьми “оттуда” есть некая существенная разница, не то физиологическая, не то генетическая — непонятно...

Отвезли к валу Славенского конца. Он с огромным трудом выбрался из машины, сдержанно поблагодарил, — голосом, а не “мыслью”, — посоветовал всё забыть (целее будешь, парень), опираясь на кладку XIV века правой рукой медленно двинулся в темноту и...

И сгинул. Будто фонарик выключили. Был и нету.

— Мнения, соображения? — безнадёжным тоном спросил Вовка. — Я в отчёте по вызову написал “ушёл из машины”, инструкции такое допускают, не арканом же его тащить?

— Алкоголь ты не употребляешь, — задумчиво сказал я. — Про изменяющие сознание вещества и говорить нечего. Для выдумки, ради развлечения собеседника, звучит слишком банально и неубедительно: никто в здравом уме не поверит. Значит, правда.

— Логично и обратное: значит, ты сейчас не в здравом уме, — буркнул Вовка. — Он чётко сказал: на “дорожку” не суйся, опасно.

— А он вообще по-русски говорил?

— Словами по-русски. Если... Как бы это сказать?.. Если телепатически, то скорее вкладывал в мои мысли готовые образы. Он хотел посмотреть на “изменение мира”, по его мнению происходящее прямо сейчас, из-за пандемии. Потому и пришёл к нам. Взглянуть своими глазами.

— Две тысячи триста пятьдесят второй год, — медленно, почти по слогам произнёс я. — Господи, триста тридцать два года тому вперёд... С ума сойти. Но причём тут “изменение мира”? Что такого у нас должно произойти, чтобы некто из предположительного будущего решил заглянуть в наше скучное столетие?

— Не “произойти”, а “происходит”. Ты будто новости не смотришь. Европейцы сидят в своих огородах за собственными заборами, таскают у соседей медицинское оборудование и надеются, что трудностей окажется меньше, чем у остальных... Нам куда проще — самодостаточность и богатое советское наследство, а всем прочим каково? По крайней мере, сейчас у нас предостаточно аппаратуры и медикаментов, незачем позориться на весь свет и перекупать у китайцев маски с санитайзерами за конские деньги прямо на аэродроме... Ничего как раньше уже не будет. Был мир без границ, да весь вышел. Сгинул за несколько недель.

— Умеешь поднять настроение, — вздохнул я. — Ну хорошо, предположим, этот твой “гость” явился к нам лично оценить события двадцатого года. Темпонавт, будто в книжках про попаданцев. Сразу встает вопрос: отчего он прибыл сюда абсолютно неподготовленным? Если бы я отправился в некое условное прошлое, то обязательно прихватил аптечку, оружие и что там ещё полагается? Случайное, ненамеренное перемещение на триста с лишним лет? Исключено, иначе он не оказался бы на частной квартире, не знал наших реалий и не отвёл тебя к “дорожке”...

— Элементарно, Ватсон, — почти не раздумывая, отозвался Вовка. — Он ходит туда-сюда постоянно, соображаешь? А тут чистая случайность, сердечный приступ, но поскольку в их будущем у людей как-то изменилась физиология, нашими средствами помочь было бы невозможно. Эх, да чего тут гадать! Всё равно никогда не узнаем.

— Это почему же? — осенило меня. — Говоришь, Старый вал? А ну пошли!

— Куда “пошли”? — Вовка аж попятился. — Сдурел?

— Это почему вдруг? Если “дорожка” всегда и постоянно находится в одном и том же месте, то заблудиться мы вряд ли сумеем. Сунемся “туда”, оглядимся, и бегом назад. Зато получим доказательства! Сам сказал, идти вдоль ручья пять минут!

* * *

Первое, что я почувствовал — тяжёлый смрад. Прежде всего чувствовался запах дыма, но так пахнет не костёр и не дымок из трубы, так воняют сгоревшие деревни. Не просто сгоревшие — подожжённые намеренно.

К величайшему изумлению нас обоих, “дорожка” сработала безотказно. Вовка показал, откуда именно начал движение человек-загадка, мы сделали всего пять шагов в нужном направлении, и в один миг изменилось всё и вся, кроме, пожалуй, силы тяготения.

Низенькая, в рост человека, выветрившаяся кладка заместилась полноценной крепостной стеной — впереди виднелась башня с шатровой крышей. Дачные домики по левую руку исчезли, вместо них выросли солидные, в два этажа, бревенчатые избы, крытые тёмной дранкой. Никакого побитого асфальта, деревянная подгнившая мостовая.

Солнечный майский день обернулся низкими тучами, моросью и прохладным ветерком, приносившим запах тления, горелой плоти и горького дыма.

— Это явно никакое не будущее, — оторопело сказал Вовка. — Кажется, по незнанию, мы зашли не в том направлении! Слышишь, колокола звонят?

Улица вдоль стены была пуста — ни единого человека, никакого движения. В отдалении, видимо, на той стороне Волхова, тяжело бил набат: я немного разбираюсь в типах церковного перезвона, это был именно тревожный набат: размеренный и грозный. От дыма хотелось прокашляться, но пожара, открытого огня, рядом не наблюдалось.

Медленно и осторожно мы добрались до башни, стоявшей шагах в пятидесяти от “дорожки”. Ворота настежь, людей нет. Вошли под свод, выглянули наружу. Вместо Фёдоровского ручья — ров, мост опущен. За мостом, в отдалении, что-то наподобие пылающих рвов: длинные ямы, заваленные горящей древесиной. Несколько человеческих силуэтов, судя по рясам — монахов. Один, увидев нас, что-то крикнул, и замахал руками, но я решительно ничего не понял: это какой угодно язык, но только не русский...

— Почему в городе никого нет? — пробормотал Вовка и дернул меня за рукав. — Давай за мной. Не нравится мне всё это! Очень не нравится!

Мы нырнули обратно в проход под башней и свернули налево, вдоль стены — если это всё-таки Новгород, то прямо впереди должна быть река. На берегу будет проще сориентироваться.

— Вот теперь я кажется знаю, где мы очутились, — сказал Вовка, едва мы вышли к Волхову. — И, по-моему, нам надо срочно возвращаться. Лучше пятьдесят коронавирусов, чем... Чем то, что происходит здесь и сейчас.

На западном берегу реки, чуть правее, поднимался Новгородский детинец, совсем не похожий на кремль образца XXI века. Со стороны реки крепость белокаменная, но та часть, что прилегает к Людину концу города — деревянная. И опять столбы черного дыма за стенами.

— Да что такое? — я начал отчётливо нервничать, почти до дрожи. — Монголы какие-нибудь? И так понятно, что это прошлое! Дальнее прошлое!

— Книжки надо читать, — огрызнулся Вовка. — Люби и знай родной край. Откуда здесь монголы? Хуже. Великая чума. Чёрная смерть. Новый детинец начали строить при архиепископе Василии Калике, но в 1348 году работы остановили из-за войны со шведами, поэтому он сейчас на треть каменный, а дальше старинный, из брёвен — стройку начнут заново только лет через семьдесят... Не перепутаешь! Понимаешь теперь, почему люди исчезли?

— О, нет, — простонал я, наконец-то сообразив. — Только этого нам не хватало!

— Самоизоляция самоизоляций всех времён и народов, — подавленно сказал Вовка. — Самая лютая эпидемия в истории человечества, никого не пощадившая — Китай, Индия, Европа, Русь... Ты хоть понял, что монахи во рвах жгут? Умерших. Хоронить возможности нет. Живые сидят по домам безо всяких приказов вече или архиепископа — похоже, Василий Калика умер недавно: он заразился во Пскове, скончался по дороге в Новгород, тело выставили для прощания в Софийском соборе и в результате здесь тоже началась эпидемия... Теперь хотя бы ясно, что нам монах возле ворот орал — сгиньте отсюда, не вылезайте из дома!

— Я ни слова не разобрал.

— И не мог. В четырнадцатом веке русский язык звучал совсем иначе, но я ставлю что угодно — смысл был именно такой. Смертность от Чёрной смерти едва не поголовная: в Смоленске осталось всего пять или шесть жителей, они затворили ворота города и ушли, а в Белоозере и Глухове умерли вообще все.

— …Олухи царя небесного! — меня от неожиданности бросило в холодный пот. Это был голос деда. — Да кто вас сюда звал, а?! Уши надеру обоим!

Мы обернулись.

Не отнимешь, парочка живописная до крайности. Дед напялил древние как мир кирзачи, штаны в полоску и плащ-палатку, небось помнившую ещё маршала Жукова. Стоявший за его плечом отец Александр был в подряснике, с корявой палкой в руках. С довольно большой натяжкой они вполне могли бы походить на новгородцев XIV века. Особенно, если смотреть в сумерках и очень издалека.

— До кондратия меня едва не довели, — бушевал Иван Ильич. — Бегом назад! И чтоб ни шагу! В погребе запру!..

Какие-никакие объяснения мы получили уже “на нашей” стороне — “дорожка” пропустила беспрепятственно, будто улицу по зеленому светофору перешли. Добрались до родного двора по берегу ручья. Дед беспрерывно бухтел: нельзя мол, шутить, с тем, о чём толком не знаешь! Откуда только пронюхали, а?! И ведь как назло, сунулись туда, куда и помыслить страшно! Вы хоть с кем-нибудь там говорили, лоботрясы?! Нет? Слава Богу!

Отец Александр помалкивал, но судя по его озадаченному виду, раскрытие секрета “дорожки” вызвало у батюшки некоторое душевное смятение. Он потом признался мне, что взъерошенный Иван Ильич ворвался в дом, громогласно объявил, что “надо спасать мальцов”, заставил надеть подрясник (“Ты ж священник, примут за своего!”) и потащил к Старому валу — вдвоём надёжнее будет. Нашли они нас почти сразу, сообразив, что дорог всего две — или к воротам, или в сторону реки вдоль стены...

— В баню! Оба! — рявкнул дед, едва мы добрались до дома. — И ты, Александр Николаич, соберись! Сейчас растоплю! Мало ли какой заразы там нахватались!

— Зря дёргается, — шепнул мне Вовка. — Чума передается от человека к человеку, иногда от собаки или от домашней свиньи. Мы ни с кем на той стороне не общались, опасности никакой...

* * *

Вечером 9 мая 2020 года посиделки на крыльце были уже втроём — я, отец Александр и его младший сын, не сказать, что непутёвый, вовсе наоборот. Дед продолжал сердиться, от объяснений про “дорожку” отказывался, сидел после бани в доме и демонстративно смотрел комедию “Весна” с Любовью Орловой, нас целиком игнорируя.

— Уверены, что нам это не привиделось? — расстроено сказал Вовка. — Запах этого дыма поганого никак не отвяжется...

— Не привиделось, — отозвался батюшка. — Чудеса Господни несчитаны и разумом нашим неизмеримы. Говоря языком понятным тебе, Евгений, — Бог это бесконечность в плане Творения. Любое чудо возможно.

— Вы уверены, что тамошняя чума — это вот прям чудо? — не удержался я. — Не хотелось бы тогда оказаться во рву за городской стеной. Кстати, а почему умерших сжигали именно монахи?

— Больше некому было, я читал, — серьезно сказал Вовка. — Остальные попрятались, а монахи по тем временам были чем-то вроде МЧС. Пытались лечить заболевших, забирали к себе сирот, хоронили огненным погребением, поскольку на каждого погибшего от Чёрной смерти могилу не выроешь. Наше счастье, что сейчас всё по-другому: больница с полным оборудованием, кровать с чистым бельем, лекарства... А главное, вовремя приняли меры, в отличие от многих других. Вы только представьте, что случилось бы, очутись мы при серьёзной эпидемии веке эдак в позапрошлом? Я уже не говорю про эпоху Василия Калики? У нас сейчас есть всё, о чём могли только мечтать монахи семьсот лет назад!

— …Сидите, значит? — Иван Ильич вдруг выбрался на крыльцо. Бородища веником, взгляд мрачноватый, но уверенный, будто принято некое решение. — Застынете после бани-то. Давайте в дом, я чай заварил. Заодно расскажу кое-что... Пускай и не хотел.

— Дед? — осторожно сказал я. — Уверен?

— Да чего там теперь, — махнул рукой Иван Ильич. — Надо же кому-то знание передать. Вовка, у этого твоего сердечника часом шрама на правой брови не было?

Дед чиркнул большим пальцем по лбу, показывая.

— Б-был... — заикнулся Вовка, разинув рот. — Сантиметра два.

— Так и знал, — сказал дед. — Он тут давно ходит. Турист, чтоб его...

И мы пошли в дом. Кот Трофим увязался следом.

-------------------------------------------------------------------------

PS: летом 1352 года эпидемия Чёрной смерти выкосила более половины населения Пскова и Новгорода Великого, придя туда из Скандинавии. Если верить летописям, большинство выживших укрылись в окрестных монастырях, закрывших ворота на карантин и не допускавших к себе посторонних, пока зараза не откатилась.